Поиск на сайте          
Живая традиция

Роскошь и тепло домотканого половика (о традициях домашнего ткачества в с. Шипуново Сузунского района)

     Разбирая редакционные папки трехлетней давности, мы нечаянно обнаружили письмо, адресованное в журнал из села Шипуново Сузунского района — от его жительницы Н. А. Ильиных. Пожилая женщина вспоминала, как ее мама сорок лет назад ткала домашние половики. Как случилось, что послание это было отложено про запас и забыто, – сейчас уже не выяснишь. И вот оно — перед вами.
      Нас поразил этот рассказ о материнском рукоделии — искренностью, почти этнографической скрупулезностью описания процесса домашнего ткачества в сузунской деревне, которое практиковалось там еще в 60-е годы прошлого века. А теперь большей частью бездействующие ткацкие станки из дерева в местных краеведческих музеях стоят понуро, постепенно утрачивая незримую связь с руками мастериц, ушедших от нас и унесших с собой тайны домашнего ткачества. Возможно, этот рассказ-воспоминание приоткроет хотя бы часть их тем, кто захочет приложить свои золотые руки к народной традиции и возродить для потомков пестротканое чудо деревенской избы.


     Ну, Степановна, хошь не хошь, а я опять пришла к тебе со своей просьбой, — говорила входившая в наш дом гостья. — Девку у меня вчера просватали, надо теперь половики ей. Поди, все свои дела-то переделала, — добавила она, вспоминая давешний материн отказ, когда та сослалась на кучу своих домашних дел.
— Да разве их когда переделаешь — одних носков да рукавиц сколько надо! Да два мужика на грязной работе в колхозе, их тоже ведь обстирать надо, да и скотина на мне, — отвечала мать.
     Мама моя, Бессонова Анна Степановна, умела ткать половики, этим самым подрабатывала зимами на лишний кусок хлеба. Летом, с мая по октябрь, она работала табатчицей в колхозе, выращивала табак. У женщин, а их было 8—10, она была вроде как за бригадира,
вела учет выхода на работу, в конце дня всегда деревянным сажнем замеряла обработанный за день участок земли. Все это она быстро в уме считала, умножала, делила и тут же своим бабам сказывала, по сколько рублей и копеек они заработали сегодня. И так каждый день.
      Осенью, когда табак был убран и сдан государству, она, как и большинство многодетных женщин, была дома. То есть определенный трудовой минимум рабочих дней они вырабатывали летом, и трудовой стаж им зачислялся.
      Отец мой, Алексей Леонтьевич, работал в колхозной кузнице и туда же взял на работу старшего сына Александра, или, как мы его звали, Шурку. Шурка работал молотобойцем – помощником кузнеца. А дома нас еще оставалось четверо детей – все были школьниками. В те годы больше одной коровы да десятка полтора куриц держать не разрешалось. Уж не знаю почему, может, с кормами было трудно. Скорее всего, была такая политика, чтоб кулаками опять не стали.
Но это были 1962—65 годы. И мама подрабатывала «на какую-нибудь нужду», так она говорила. А нужда была всегда: и учебники купить, и школьные формы, да одного мыла да соли сколько надо было! А тут еще и Шурка стал ходить в клуб, и ему надо хорошую «лапотину» (пальто) к зиме справить.
      «А много ли тебе надо половиков?» — спрашивает мама гостью. И тут начинается обстоятельный обсчет (и надо сказать, все это «в уме»): сколько хозяйка наготовила утку и каков он уток — или из старых ситцевых вещей, а может, хозяйка приготовила его из «верха»
— сукна верхней одежды?
      Уток можно было приготовить из чего хочешь: старые ситцевые вещи, рубашки, занавески, постельное (это редко) – все шло в дело. Можно было настричь уток из верха старых пальто: преимущество такого утка было в том, что красить его не надо, да и сам по себе он крепкий.
      Но были у него и минусы. Дело в том, что когда  готовишь уток (а я делала это очень много раз), ширина ленточки должна быть не более 7—8 мм, чтобы, дойдя с одного конца лоскута на другой (а пальто для этого распарывалось), можно было уголки поворота состричь. Сделать это надо было для того, чтобы, когда уток утыкали в половик,  эти углы-развороты «не торчали как мухи». Если в ситцевом утке эти уголки мягко ложились, и их в готовом половике видно не было и половик получался ровным, гладким и красивым, то суконный уток — грубей. И как бы ткачиха ни желала спрятать их основой – ничего не получалось.
     Лучше всех был уток из овечьей шерсти, но это была роскошь и очень редко такой приносили. Шерсть с белых овец прялась, стиралась, красилась в яркие тона, и ткать таким утком было любо-дорого.
Потом хозяйка спрашивала маму: сколько нужно ниток, и мама опять ей выдавала каскад цифр:
— Бёрдо у меня 8 посменков, в каждом посменке 10 зубцов, в каждый зубец надо 2 нитки. Тогда нитки, из которых сделана основа, должны быть № 10 и черного цвета. Ширина готового половика будет 80 см. На 1 метр готового половика надо столько-то ниток, столько утка. Цена моей работы 1 рубль.
      И если хозяйку все устраивало, она через день-другой приносила нитки и уток. Мама тут же взвешивала, считала нитки и говорила хозяйке, что через 10—12 дней можно прийти за готовыми половиками. Мама тут же начинала в спешном порядке завершать домашние
дела: кому заплату, пуговицу пришить, перестирать, подбелить печку. Испечь подряд два дня хлеба в русской печке, чтобы в ближайшее время заниматься в основном заказом. Надо сказать, что слово свое мама всегда держала, и за это ее любили заказчики.
     Проводив утром всех нас по своим местам, она вбивала в большой, светлой комнате большие гвозди без шляпок и начинала «сновать». От нижнего гвоздя на одной стенке она, держа в руке две нитки, шла к следующей стенке, заводила нитки на первом гвозде второй стенки шла к первой стенке ко второму гвоздю, затем ко второй стенке — заводила второй гвоздь и шла опять к первой стенке к третьему гвоздю и т. д. От количества вбитых гвоздей зависело, какой же длины надо сделать основу.

      Если, к примеру, ей надо было наткать готовых половиков 40 м, то длина основы должна быть 45 м. Стенка в доме была 4,5 метра, — значит, маме надо было 6 гвоздей с одной стороны и 6 с другой. Если в «бедре» было 80 зубков, то, значит, восемьдесят раз мама должна была подойти и обогнуть каждый гвоздь. Катушки ниток она бросала в ведро, и, чтобы катушки не выпрыгнули, говорила «С Богом» и пошла…
      Обычно часов с 10 утра и до 4 часов дня, почти без обеда и отдыха, она сновала и сновала основу. Видимо, отсюда и пошло слово «сновать» — ходить, шагать, а может, и нет. Потом она осторожно с 11 гвоздей снимала нитки и как-то по-особенному петлеобразно снимала весь плетень, аккуратно положив его в коробку.
      Уже вечером этого же дня мы помогали ей устанавливать кросна – ткацкий станок, а утром она потихоньку начинала аккуратно навивать основу на навойку (заднюю часть кросен). Потом, когда я приходила из школы, садила меня мать рядом с собой, и я начинала
подавать ей нитки-основу в ниченки - это такое приспособление из крепких шелковых ниток для того, чтобы образовался зев.
      Ниченок была пара, и нужно было не ошибиться, подавая нитки — раз в передние, а вторую нитку — в задние ниченки. Ниченки
соединялись с подножками, которые лежали на полу, и ткачиха ногами управляла лапками этих подножек. Наступишь на одну лапку — часть ниток опустится вместе с ниченками ниже, сантиметров на 8-10 — получится зев, куда ткачиха при помощи челнока пробросит нитку утка. А если наступит на другую лапку, то нижние нитки пойдут вверх, а верхние – вниз. Затем надо прихлопнуть бёрдом, которое вставлено в набилки — для того чтобы нитки утка ложились плотнее друг к другу.
      Конечно, описать это трудно, ведь недаром говорят, что лучше один раз увидеть. В челнок вставлялись цевки – деревянные палочки длиной 8-20 см и толщиной 5-6 мм. Обычно двух-трёх цевок с утком одного цвета хватало на одну полоску 10-12 см (клетка), затем делалась перетычка из двух ниток однотонного светлого утка и ткалась следующая клетка.
      Очередность чередования цветов друг за другом согласовывалась с заказчиком. Обычно уток делали пяти-шести цветов. Когда натыкалось две-три клетки, готовый половик наматывался на переднюю часть кросен – пришву, а с задней части – навойки - подавалась новая порция основы. И так раз за разом.
      Если все было нормально, то за весь день можно было три-четыре метра соткать. Если дома все были живы-здоровы, спокойно и хорошо ткалось. Мама часто напевала песни, правда голос у нее был не сильный, но для себя она всегда пела:

«Калина-малина – ягодка моя,
Я росла у мамы – отроду одна.
Отдала меня мама замуж далеко
Не велела мама часто гостевать,
А велела мама мужа уважать.
Вот проходит годик, вот прошел другой,
А на третий годик — зажурилась я,
До родимой мамы напросилася.
Попрошу лошадку – знаю, не дадут,
А идти пешочком – ноги не дойдут.
Стану я кукушкой – быстро долечу.
Сяду на березу – буду куковать,
Чтобы вышла мама — утром воду брать.
Но не вышла мама — вышел старший брат.
— Чья это кукушка жалобно поет?
— Это не кукушка, а твоя сестра —
Без счастья родилась, без доли росла…»

      Эту песню пела маме в детстве ее мать, то есть моя бабушка — Малешкина (девичья фамилия) Татьяна Георгиевна.
Телевизора тогда у нас еще не было. Вечерами по радио передавали радиопостановки. Мама насыпала 2-3 горсти сушеных домашних семечек, и все садились вокруг. Чтобы не мешать слушать радио вечером, мама не ткала, и мы вместе с ней садились наматывать уток на цевки. На каждую цевку уходило пять-шесть метров утка. Цевки с утком ставили стоя в ящик, разделяя по цветам, чтобы утром, проводив всех нас, мама смогла опять ткать.
     Дня через два приходила заказчица — посмотреть на готовые половики, поговорить. К этому времени метров шесть-семь было наткано. Мама раскатывала конец половика по полу, и заказчица могла видеть работу. Когда дело подходило к концу, мы все были в
ожидании радости: заказчик примет товар, мама получит расчет, и вечером будет богатое чаепитие – сладкий чай с пряниками. А на завтра к вечеру в ладошке будет пятачок, и можно будет сбегать в кино. Потом мама обязательно попросит пересказать фильм.
      За зиму было два или три таких заказа, но за неделю-другую до светлого дня Пасхи никаких заказов уже не принималось — в доме шли побелка, уборка. Обычно к этому времени телилась уже корова, и забот у мамы прибавлялось.
      Ткать мама научилась у своих сестер, а их у мамы было четверо, да два брата. В Гражданскую семья их осталась без мужа и отца – погиб Степан от рук белочехов. Братья деда, Трофим и Михаил, помогали как могли. Девки-сестры подросли, стали тоже помогать - наниматься да ткать людям. Хорошим подспорьем было шитье сестры Марии: она шила на заказ. Этим и жили.
      И мама моя, Анна Степановна, научилась ткать половики и с любовью ткала себе или на продажу, принимала заказы. Много лет спустя свой ткацкий стан она стала давать другим бабам, так как у нее самой уже было здоровье не то, да и материально стало получше. В 1985 г. отдала она свои кросна кому-то из сельчан, а через месяц-другой ушла на 67-м году жизни в мир иной — раньше всех своих сестер, хотя была  самая младшая.
      Не хватились мы, дети ее: думали, эка невидаль – половики, в магазине все есть… Спустя много лет поискали по деревне мамины кросна, да так и не нашли. О чем я сейчас очень сожалею. До сих пор отчетливо вижу мамину работу, и кажется мне: лежу на русской печке, отогреваюсь после улицы, и сладкая истома одолевает меня. И слышу тихонько мамину песню да глухой, отрывистый звук бёрда.
Хорошо хоть в памяти осталось. Этим и поделилась. Извините за ошибки. Училась давно…

С уважением, Н. А. Ильиных, с. Шипуново Сузунского района.
2009 год.

Публикацию подготовили
Алена Алексейцева, Марина Талалова
eXTReMe Tracker
 Новости  Мероприятия месяца  Фестивали, конкурсы  Семинары, курсы  Контакты  
 
© 2007-2019 г, ГАУК НСО НГОДНТ